ГлавнаяСправкаДостопримечательностиИсторияХуд. ЛитьеАльманахТуризмРыбалкаЛегендыПоэзия и прозаФотогалереяОбъявления

  Рейтинг@Mail.ru

 GISMETEO: Погода по г.Касли

 Рейтинг@Mail.ru

 

 

Г.А. Бродягин, г. Касли

Нехристь

Сегодня никто никуда не торопится, воскресенье. Дед приносит охапку ровных сухих березовых поленьев, с грохотом сваливает на середе, садится у очага. Крутит «козью ножку» из прямоугольной газетной полоски. (Бабка опять принесла от соседа-военкома старую прочитанную газету). Черпает табачок-самосад в цветастом кисете, указательным пальцем приминает табачок в цигарке. Стучит с размаху обломком напильника о кремневый камень, высекает кресалом искры на вату. Искры летают вокруг деда, наконец попадают на вату, зашаяла вата. Дед прикуривает, затягивается, смачно обволакивая избу клубами едкого дыма. Закончив курительный обряд, идет во двор, говоря: «Денек-то сёдня погожий будет - «вёдро». Обойдет свои владения, прикинет чё к чему, зарубки сделает на носу, какую работенку завтра сделать надо.

... Отрываю голову от подушки, выглядываю через металлические никелированные фигурные украшения спинки кровати в окошко. На чистом высоком голубом небе ни одного барашка. Прохладу утреннюю оттеснило солнышко, тень от дома осталась только на завалинке у окошек. Бабка бойко орудует у пышущей жаром русской печи. Пламя, вырываясь из печи, освещает середу и переднюю часть избы, сноп искр вылетает из раструба печи, изгибаясь, стремглав улетает в трубу.Хороша тяга! Бабка закрывает черной от копоти заслонкой чело печи, вытирает от пота раскрасневшее лицо, садится на лавку.

«Хватит боки-то пролеживать, выскочи во двор, не летят ли искры из трубы», – приказывает бабка. Выскакиваю из сенок на середину двора. Трава в стыках каменных плит приятно щекочет лодыжки босых ног, а в тени трава еще влажная от росы, зябко ногам. Сообщаю бабке: «Ветра нет, немного искр устремляются в небо».

Жалко, пропустил, нежась в перине, интересное зрелище, как бабка складывает колодцем ровные плашки березовых сухих полешек, совком достает из очага шающие красные угли, кладет на них два рулончика бересты и горящими двигает их кочергой с длинной ручкой поочередно в обе стороны дровяного колодца. Языки пламени дружно облизывают полешковый колодец, березовая кора сворачивается трубочками, чадит, черная смола тяжелыми каплями спрыгивает на печные кирпичи.

Сегодня будем хлебать супец с мясом. В прокопченном чугунном котелке варится, точнее, томится кусок говядины с мозговой костью. Бабка соскабливает ножом кожуру с молодой картошки, нарезает кружочками морковь, кубиками свеклу, лапшой капустные листья. Нарезая репчатый лук, то и дело вытирает фартуком слезы. Чуть не срывается с языка: «Ножик помокала бы в кружку с водой». Всю овощную приправу помещает в котелок, ковшиком набирает воды из кирсеня, доливает выкипевшую часть воды и двигает ухватом к раскаленным углям, пусть потомится снадобье.

Долгожданное варево готово, бабка наливает в общую эмалированную чашку супец с солнышками-жиринками. Отделяет кость от мяса, которое делится на три части. Мне достается кость, старательно стучу костью о ложку, добываю мозг, уплетаю с хрустящей, натертой чесноком, коркой хлеба. Направляю свою ложку в общую чашку.

Вкуснятина, пальчики оближешь, особенно жиринки. Густой аромат от наваристого супа обволакивает пространство избы и улицы. Надо бы бабку спросить: «Может, закрыть окошко, неудобно как-то, чё скажут прохожиесоседи: в честь чего это у Бродягиных такой вкуснятиной пахнет из открытого окна».

... Слегка розовощекий от принятой стопки и сытной снеди, помолясь на образа, дед окидывает зорким взглядом мою одежку, на сей раз праздничную, к школе приготовленную. Бабка поправляет на плечах лямки штанов, сшитых из своей суконной юбки, одергивает полу куртки, из которой я давно уже вырос, выкладывает ворот, белый, свежевыстиранный, пахнущий огородным воздухом, оглядывает мою обувинку – модные брезентовые туфли. Не жмут? Упираются жесткими краями в бустырлышки ног, об этом я промолчал - все равно ведь других нет, а сказал излюбленное дедово выражение: «Нога покоится, как у Христа за пазухой». Угодил деду. Удовлетворенно ухмыльнулся в щепотку серых усов, глянул на часы-кукушку, бабка поочередно осенила нас крестом: «С Богом!» И мы отправились в путь.

Вернее, он меня, как кутенка, тащит на цепи в церковь. Решил дед своего непутевого внука-варнака приобщить к Богу путем крещения.

Идем мы по нашей ул. Сталина, мягкое испарение несет ароматные запахи травы, цветов, а может, огородного разного рода ботвы, а может, с Попова озерка от цветения воды, еще что-то, и не скажешь словом, но очень приятные запахи нашей родной улицы.

Поворачиваем на ул. Ленина, идем посредине второй главной улицы Каслей. На деде вычищенные до зеркального блеска яловые сапоги в гармошку. От сапог идет густой запах дегтя. Идет весь из себя, ворот сюртука касается шеи. Высокий, статный, изящный. Не идет, а пишет, ставит чинно свои ноги на землю. Трость с набалдашником, изготовленная им, делает такие замысловатые «па». Вначале она отрывается от земли, потом плавно устремляется вперед и ввысь.

И так она в одной амплитуде, как дирижерская палочка, опускается и взлетает, и снова опускается и взлетает в едином ритме с дедом, вышагивает трость, почти не касаясь земли, останавливая свой амплитудный кадриль лишь для того, чтобы поприветствовать знакомых. Приподнимая галантно шляпу, с достоинством кланяясь, дед артистично произносит: «Мое почтение, сударь» или «Мое почтение, сударыня», или «Честь имею» при встрече с наиболее уважаемым человеком.

Мне неловко, стыдно, что иду я рядом с этим пижонистым этаким барином. Таким я его не знаю. Его я знаю всегда в рабочей одежке, в фуфайке или в фартуке с лямками на плечах. Вот он варом проводит по ниткам, скручивая их ладонями. Потом золой из печки делает такую же процедуру. Это он готовит дратву для подшивки семейных пимов, которые всегда стоят под порогом у рукомойника. И служат для того, чтобы сходить в огород до ветру, дров охапку принести из-под сарая. Или колдует самоделешным инструментом, лудит, паяет прохудившуюся посуду. Или починяет постройки, забор в огороде. В руках у него ведерко со ржавыми гвоздями, вытащенными из старых досок, в нем клещи, молоток. Или рубит табакорезкой коренья, листья на махру. Махрой и жили: стакан табака меняли на булку хлеба.

Скоро церковь. Он достает свою молнию на золотой цепочке, важно свисающей полукругом из маленького кармашка атласной жилетки. И не надо ему смотреть на стрелки часов, по солнцу видно, сколько время. С достоинством щелкает крышкой часов, на которой выгравировано «Николаю Григорьевичу Бродягину за долголетний и безупречный труд». И подпись - И. В. Сталин.

Тошнехонько на душе. Кромки модных туфель буквально вонзаются, как пила, под бустырлышки ног, одна лямка штанов все время сползает с плеча, вторая лямка жмет, мокрая от пота фуражка ерзает по лбу. У меня в голове картина: вот сейчас снимет дед с меня портки, и меня при всем народе, голого, под мышки возьмет поп с бородой и окунет три раза в какую-то купель в святую воду. Я этого позора выдержать не мог. Убегаю. Подглядываю втихаря за ним.

Дед не заходит в церковь и, опустив голову, идет обратно, куда делась осанка, голова втянута в плечи. Трость тащится. Вот он, согбенный, поворачивает на ул. Коммуны, идет мимо мельницы, где мы с ним обмололи недавно мешок пшеницы на муку-сеянку. Понял, направляется на базар к своим дружкам-старикам. Сидят почтенные деды бородатые да усатые, на серых бревнах, косточки на солнышке прогревают. Поблескивают на солнце начищенными сапогами. Попыхивают трубками, заполняя ароматными запахами базарное пространство. Табачок-то сегодня особый, праздничный, листовой с добавкой духов, одеколонов разных. Кто нюхает, доставая из табакерки указательным и большим пальцами щепотку нюхательного табака, смачно чихают. Поприветствовали моего деда, приподнимая картузы с седых голов. Ведут мудрые разговоры о последних событиях мирового и местного значения, о заканчивающейся войне и, конечно, о своем чугунолитейном заводе, и своих знаменитых художественных вещах чугунных.

Иду на свою улицу к пацанам, на горку к Егорову дому, а куда еще? На глаза бабке как показаться, что говорить! Да и наперед деда никак нельзя в избу заходить. Иду к своим пацанам ответ держать. Они ведь крещенные. Юрка Егоров, Витька с Генкой Сучковы, Шостак Колька, Вовка Малов, Паша Елисеев. А я отщепенец, ни к миру сему - нехристь в общем.

Пацаны играют в чику, поочередно бьют металлическими битками, куроча десятчики, пятнадчики, двадцатчики, переворачивая с орешка на орел. Никого не видят, никого не слышат в азарте пацаны. Молча присаживаюсь на завалинку-каменку. Закончив бить монетки, пацаны выпрямляются, и мне: «Откуда ты такой выпендрежный?». «В гости ходили с дедом к Затыкиным на Залив», - выпаливаю им.

Сиди не сиди, а есть-то охота, кишка кишке кукишку кажет, курсак к позвонкам прилип. Бегом домой успеть до деда.

«Деда-то где оставил?». Сообщаю: «На базаре он с дядей Яшей», освобождаясь скорехонько от ненавистной одежки. Влезаю в серые штаны с пузырями на коленях. «Пойдет к Затыкиным на пирог, в прошлое воскресенье здесь гостились», - делает заключение бабка. На ходу хрумаю кусман, отломленный от золоченокоричневого витого калача. Во дворе под подкрылком больших ворот в заначке нащупываю несколько гнутых монеток.

Лечу к пацанам, хрясь, искры из глаз – опять булыжник не отвернул от большого пальца правой ноги. Зубы соскрежетали от адской боли. Денежки смокли в ладошке. Облизываю соленые слезы, прыгаю на одной ноге, как цапля, приговаривая: так тебе и надо, так тебе и надо, не ходи куда не надо. Зачем бегу, сломя голову, дед-то, наверное, на Залив шествует в Затыкин дом? Не ближний свет, вторая улица от «Огонька». А там тары-бары-растабары с графином браги и пирогом с линями. Баба Стюра золотые пироги печет, корочку верхнюю смазывает гусиным пером, макая его в чашку с растопленным маслом.

Бывало, повернешь только за угол дома, и тебя аромат пирожный притянет к столу, слюньки появились...

Размечтался, хромать надо как-то к пацанам.

Играют на деньги «об стенку». Пятикопеечную монетку надо зажать между большим и средним пальцем и стукать торцом о ровные камни, чтоб подальше улетела от завалинки. Очередной также бьет монеткой об камень, чтобы его пятачок приземлился рядом с первым. Затем надо растянуть большой и средний палец так, чтобы подушечками пальцев достать и прижать монетки к земле так крепко, чтобы пятаки не вылетели от щелчка из-под пальцев. Дотянулся, сумел удержать - выиграл, не выиграл - другой мечет пятачком. Включаюсь, ставка копейка - нормалек, моего капитала хватит надолго даже при проигрыше.

Увлекся, как бы не прокараулить деда, должен появиться с ул. Революции. Екнуло сердечко, идет, провожаю глазами пока не захлопнутся за ним воротички. Страдай не страдай, а ноги к дому направляй. Крадучись ползу брюхом по шершавой завалинке под окнами, слушаю обстановку в доме. Улавливаю: «Лыва с грязью и есть лыва с грязью. Удрал от церкви твой внучок-то, волчонок да и только. Да провались он в тар-тара-ры. Подь он к чёмору».

Набираю полную грудь воздуху, тихонечко поднимаю за кольцо щеколду. Чё будет, то и будет. Хромаю в избу, вернее, с трудом перелезаю через порог. Размазываю по щекам защитные горько-соленые слезы кулаком. Похоже, лупки сегодня не будет, ярости-то в деде нету, рана на душе глубокая, да и у меня рана.

«Охо-хо-хо-хо», вздыхает дед и отчужденно лезет на свою печь.

Бабка, оглядывая мой распухший, черный от грязи и запекшейся крови палец, приговаривает: «Ох, неслух ты, неслух. Бог-то поделом наказывает».

Наливает в таз теплую водичку из самовара. «Отмачивай», - и выходит во двор за листьями подорожника. Тройным одеколоном обеззараживает рану, накладывает листья подорожника, обматывает тряпицей.

Ныряю в перину, закрываюсь с головой спасительным одеялом. Бабка сует мне под одеяло комок сахара.

Нет, не один я на белом свете, есть у меня бабка, бабка моя хорошая.

Не спится все равно, кошки скребут на душе, тоскливо, ох, как тоскливо. «Охо-хо-хохонюшки»,- вырвалось наружу. Бабка с середы: «Спи. Утро вечера мудренее».