ГлавнаяСправкаДостопримечательностиИсторияХуд. ЛитьеАльманахТуризмРыбалкаЛегендыПоэзия и прозаФотогалереяОбъявления

  Рейтинг@Mail.ru

 GISMETEO: Погода по г.Касли

 Рейтинг@Mail.ru

 

 

Э.Б. Ершова, г. Москва

 Судьба человека в контекстеистории Уральского региона

(Памяти одноклассника Александра Швецова)

История народов, государства складывается из судеб простых людей, судеб элиты, управляющей страной, судеб всех тех, кто так или иначе был причастен к деятельности в разных сферах общественного бытия. Уральский регион многим дал путевку в жизнь, навсегда оставшись в судьбах и памяти людей, даже если им пришлось уехать и жить вдалеке от Урала. Но были и есть люди, жившие и живущие на Урале, продолжающие либо дело отцов своих, либо созидающие в новых сферах жизни. И каждый из них вносит свою лепту в прославление Урала, усиливая его значимость в истории страны в целом.

Такой, я считаю, была жизнь моего одноклассника Александра Сергеевича Швецова, ушедшего из жизни осенью 2003 г. Он был очень талантливым человеком, школу закончил с золотой медалью, работал в радиационной лаборатории в г. Касли. Окончил позднее Свердловский (Уральский) политехнический институт (УПИ), работал на оборонном заводе в г. Екатеринбурге, доводил до ума свои изделия в Западном Казахстане на Эмбе. Саша был очень начитан, любил юмор, писал сценарии и рисовал мультики. Как и все - любил, но был несчастлив в семейной жизни. Оставил после себя сына и след в памяти своих одноклассников. Хочется надеяться, что он остался и в сердцах тех, кто с ним соприкасался в студенческие годы, годы его работы на заводе.

Остался он и в памяти соседей по ул. Луначарского в г. Касли. Тех, кому он делал добро и довольствовался малой благодарностью. Он писал письма своим друзьям и нашей классной руководительнице – Нине Алексеевне Гряколовой, в которых рассказывал о своей жизни. Фрагменты его эпистолярного наследия я и хотела бы предложить читателям «Каслинского альманаха» как свидетельство жизни одного человека в ХХ в. в Уральском регионе. Думаю, что простое переложение его писем будет не верным, зато его индивидуальность в выдержках из них предстанет перед читателем в полном объеме.

Письма написаны в течение 2002-2003 гг.

«Родился я 10 февраля 1940 г. в с. Шурала Невьянского района, это в 5 км. от Невьянска... (подробности опускаю). Невьянск – родина моей мамы. Нет уже там никого. Шурала – старое село, в нем до 1917 г. был завод, работал от плотины, производил чугун, мои предки на нем работали, затем завод закрыли… Мои предки стали шахтерами, жили хорошо, мыли золото, еще мой отец до войны работал в тресте Уралзолото, научить меня этому занятию отказался наотрез, а пригодилось бы мне очень. Родной дом в Шурале не уцелел – сгорел. В войну намаялись. Был я врагом народа с 3-х месяцев – отец по доносу угодил в тюрьму и сидел, пока не отправили на фронт – чего мужику сидеть, когда солдаты нужны. Стали нам с мамой и двумя сестренками карточки выдавать, да для сестер было уже поздно – похоронили мы их, могил нет… Отец с фронта маме написал, чтобы хоть меня сохранила, и отдала меня мама деду в Шурале, ходить я уже не мог – донесли до порога, перевалился я через него и остался там до конца войны …У нас в тылу много людей от голода умирало…

В войну мама научила меня читать, говорила потом, что читал я Толстого, Чехова, Тургенева, хоть и ничего не понимал. Отец пришел с фронта, устроился работать в зоне, жили мы в бараке в самой зоне, 1-2 классы я учился в селе, т.к. школа в зоне была далеко, потом из самой зоны переехали за 7 км. в дом отдыха – он строился, отец там работал».

«…Жил я в Верхотурье, 300 км. на север от Екатеринбурга. Отец работал в артели «Красный пролетарий» в карьере, копал глину лопатой, я ему часто помогал, артель делала кирпичи. Река Тура, лес – рядом. Зимой в город заходили волки. Дрова мы возили с отцом на себе, из лесу вестимо.

Не пошла жизнь в святом граде, где я насчитал 18 церквей, больших и малых. Правда, действовала одна. Холод, голод. Перед отъездом пришлось жить на станции Верхотурье в 6 км. От города. Отец проводил меня один раз через болото в школу, а потом две недели я один ходил. Вечером говорю отцу: «Боюсь, волки съедят…». Он меня утешил: «Ты маленький да тошшой, не будут!». А я себе думаю – волки ведь пробовать не станут, тошшой я или нет. Мы с ним (отцом - Э.Е.) в Верх-Невьянске зимой 1948-1949 гг. встречались с волками, мне было 8 лет, отец поставил меня в сугроб спиной к сосне, велел так стоять, а сам пошел с ножом к волкам, они разбежались, у них глаза ночью светятся – сверкнули в сторону и вой затих. «…Ушел к волкам, а я остался дрожать – а ну, как волки его съедят и куда я денусь? Слышу, вой прекратился, глаза волков не светятся и возвращается отец. «Айда на станцию! Ушли они. Я договорился…».

«…Он тогда молодой был – 33 года, 4-й год как с фронта, ничего не боялся. А тут я один! Волки в учебники глядеть не станут, стоматологов не знают, меня стрескают, как Ванька Жуков писал на деревню дедушке Константину Макарычу, «за божецкую милость». Дрожал я да ходил через болото. Мерзнуть лишних 3 км. мне казалось еще мучительнее. Привык…В 1953 г. уехали мы из зоны».

«…И пришлось мне, 9-летнему ребенку, ходить по лесу в школу в зоне. Утром в 6 ч. утра отправлялся в школу. Боялся людей – амнистия, бывшие зеки на дорогах. Иду и молитву читаю про себя – не так страшно. Ну, встретишь небритого зека, дорогу покажешь да кусок хлеба дашь. Или с бабенкой деревенской встретишься, бегущей домой из зоны от солдат, расскажешь, где патрули обойти. Жалко, ведь их, горемык. Шпана местная хотела меня грохнуть из-за хлеба, отдал, уцелел… Так я и ходил, мерз, тонул, но уцелел! С 3-го по 6-й класс. В 1953 г. уехали мы из зоны в Верхотурье, подальше от секретов. Отец опасался, что НКВД не забыло его предвоенную тюрьму…»

В Касли семья Швецовых приехала в 1954 г. Они вырыли землянку на берегу оз. Иртяш по улице Луначарского. Саша пришел в наш класс – 8а. Обратил на себя внимание моментальным решением математических, физических, химических задач. В 9-10 классах, когда мы еле-еле постигали школьную программу по этим предметам, он уже изучал высшую математику. Саша никогда не говорил о том, как они живут, после школы бежал сразу домой, не бывал на наших вечерах, не участвовал в наших школьных мероприятиях. Я не помню, чтобы мы как-то это обсуждали. Один только раз, когда он заболел, мы пошли навестить его и тогда увидели ту нищету, в которой они жили, хотя он всегда в школу приходил в чистой одежде. На нас это произвело ужасное впечатление. Помню, что мы долго шли обратно молча и никак понять не могли, как люди могут так жить, хотя и мы все жили средне, но не в нищете. Нина Алексеевна писала мне, что директор нашей школы Петр Андреевич Гряколов старался помочь этой семье, чем было только можно: одеждой, питанием. Отец Швецова находился и в Каслях под надзором органов КГБ. Директору пришлось отстаивать золотую медаль для Саши после окончания школы в 1957 г.

О жизни в Каслях он вспоминал так: «Февраль 1956 г., г. Касли. Я пришел из школы со 2-й смены, землянка, холод, отец ушел за дровами, мелкота вся дрожит в тряпье, мама с малым на руках, с маленьким одноглазым Николкой, роды которого я принимал, пока отец ходил за «Скорой»… Бросил учебники, иду встречать. Встретил метрах в 300-х от Царева мыса, впрягся. Отец очень устал – после работы в лес за дровами да по снегу – тяжко. Обычно я это делал после уроков, да тут он раньше пришел. Подходим к дому, остановились передохнуть на бугорке. Отец топором расчистил в снегу окопчик: «Посплю!…» Я ему говорю: «Нет. Я тебя унесу, а спать не дам – дом рядом». Он взял пилу с топором, пошел следом. Умаялся. Ему шел 42 год. Помогая друг другу, мы не давали друг другу упасть на колени. Вместе с ним мы часто смеялись. Накололи дров в школе на выезде. Жара. Голодные. Вечером несу колуны, отец идет сзади и тихо что-то говорит. Я прислушался: «Ноги… ноги… несите мою… ж…». Остановились, захохотали… В тоске толку нет!…».

«Хотелось быть врачом, но жить 6 лет на стипендию мединститута было бы нельзя. На физтехе платили достаточно, летом работал, оделся как люди, помогал родителям, надо было поднимать братьев и сестер, да из землянки выбираться. В этом себя реализовал, в остальном – насколько считал нужным.

Самореализация сводилась к исполнению предъявляемых жизнью требований. Лет 30 назад выиграл я городской конкурс (в Свердловске – Э.Е.), объявленный телестудией, пригласил меня режиссер кукольных фильмов Аляшев А.А. (Кукольный м/ф «Буренка из Масленкино», III премия в Токио – его работа), но не сошлись мы в рублях. На заводе я имел втрое больше, а семью содержать на мультфильмах было невозможно, отказался. Года 3 назад встретил его, он снова пригласил меня к себе, условия те же, дело заглохло. Еще были какие-то мелочи. Вооружением, разработанном на заводе и доведенном до ума на Эмбе, армия снабжена, это утешает. Жизнь – коротка, всего не успеешь, необходимое сделано. Дети выросли, работают. Я жив-здоров, работаю, когда есть, что делать. Дом построен, стоит, я в нем живу. Сад большой, хотя и старый уже, но душу греет. Не все в мире плохо. «Кто имеет меньше, чем желает, должен знать, что он имеет больше, чем заслуживает». Это Георг Кристоф Лихтенберг. Найди его, прочитаешь с интересом…».

«А вот случай со мной из институтской жизни. Нагляделся я вот на такие физиономии (в письме фото одного из наших министров во весь рост с широкой улыбкой, костюм, галстук, папка) да на жизнь нашу нищую и захотелось мне ПРАВДЫ. Дипломную работу я уже написал, предварительную защиту прошел, назавтра последняя защита диплома на кафедре – и тут вызывают меня в деканат, какой-то дух прямо из деканата забирает меня, декан разводит руками – ничего сделать не могу! Сажают меня в черную «Волгу» и везут в управление КГБ. Два дня допрашивают, видят, что кроме наивности за мной нет ничего, обещают оставить без последствий мое письмо в редакцию «Правды».

Прихожу на факультет и вижу у деканата приказ о моем отчислении! Сокурсники перестали здороваться, ну и черт с ними. Четыре месяца работал, жить-то надо. Наконец, в ноябре меня вызывают в деканат, на один день восстанавливают в студентах, разрешают защиту диплома, выдают диплом - и я свободен. Кое-как нашел работу на заводе, где и проработал по 2000 г. до самой пенсии. А спасло меня то, что на допросах я никого не сдал, протоколы попали в руки моих институтских педагогов, стало ясно – отчислять за дурость нормального студента не стоило. Таков был мой финиш. Глупость – самый дорогой из человеческих недостатков.

Сейчас я другой, чем был в школе. Все со временем меняется. Чего не приобрел – это озлобления. Жизнь короткая, чтобы тратить ее на еще одну дурь – злобу…».

«…Факты моей жизни часто беспорядочной, но с одним всегда имеющем быть фактором – я не воровал, а работал и думал, часто напрасно, но в одном векторе – выбраться из петли нищеты, куда нас загнали большевики, сволочи.

Работал я на заводе по производству Автоматизированных Систем Управления Противовоздушной обороны (АСУ ПВО), головном в СССР. Понимал, что ничего полезного для людей не делаю, да ведь кто-то должен был и вооружением заниматься. Не до науки было. Тему диссертации я сам себе нашел, и большевики дали мне такого руководителя, который меньше меня понимал в моей теме да еще хотел получить плазму, стреляя из ружья в темном подвале. Я чихнул и ушел, а свою тему отдал молодому дипломнику с радиофака, больше наукой не занимался». (Должна сказать, что в классе у нас было два медалиста – Саша Швецов и Алина Криворучко. На них была у нас надежда, что они пойдут дальше, чем все остальные, станут видными учеными. Однако этого не произошло. Алина тоже не пошла в науку, оставшись до сего дня учительницей математики и физики. И сегодня учит детей этим предметам в Нью-Йорке, куда уехала несколько лет назад из Днепропетровска – прим. Э.Е.)

В Свердловском политехническом Саша известен - «…факультетский значок физтеха, который придумал на 4-м курсе, выиграл конкурс, добился его изготовления на заводе «Уральские самоцветы». Теперь его носят студенты физтеха и выпускники всех выпусков с 1949 г., когда был организован физтех – много тысяч человек. Однажды он меня спас от дурдома (историю исключения его из института см. выше.- прим. Э.Е.). Как только уехала в командировку наша классная дама (а она была стукачем, вычислили), меня вызвали на кафедру, дали защититься. Получил диплом и нашел вскоре работу. А в КГБ прозрачно намекали на дурдом, если я не настучу. Мой значок и им понравился, но если бы меня засадили в дурдом, пришлось-бы признать, что тысячи людей носят значок, придуманный идиотом. Этого администрация допустить не могла, уголовки за мной не было и по существу письма я был прав. Так эта мелочь меня спасла. А по факультету долго ходили легенды, что автор значка в тюрьме, на Магадане, в Крестах и, черт знает, что наговорили. На 25-летнем юбилее физтеха при всех в ресторане показали всему народу и слухи оборвались. Толпа подкидывала меня в воздух. Вот так я вляпался в историю родного физтеха.

…Через 12 лет проверили меня допросом, больница, работа. Думал не как все, а оказался прав. Где они теперь, коммунисты? КГБ спросило меня: «Пять лет марксизма (видимо, изучение марксизма в течение пяти лет в институте – прим. Э.Е.) …такое учение.. на тебя, Швецов, никак…» Мой вопрос: «А что у вас в туалете?» ( а там был журнал «Коммунист»). Вопросов по марксизму больше не было. Они знали – я его сдал на 5 баллов. Потребовали донос на моего отца. Я вежливо отклонил на настоящем русском языке. Затолкать меня в дурдом не решились. Возразил партком…»

« Когда мы доводили до ума свою технику на полигоне на Эмбе (а это, по существу, участок фронта для тренировки армии), я попал под обстрел истребителями. Какой-то маршал авиации инспектировал авиаполк полигона, не разучились ли летать наши соколы. А наша техника оказалась как раз под истребителями, ну они и шарахнули боевыми по управляемой мишени, и нам досталось. Хорошо, что никого не зацепили…» «Терпение мое лопнуло, я вечером сказал шефу, что сдаю аппаратуру свою армейским офицерам, она вся работает, и уволюсь, не хочу быть белой мышью, за шкуру не дрожу – подавал рапорт военкому, чтоб отправили меня в Афганистан… Доработал я до конца испытаний, потом шеф дал мне группу людей и я занялся изготовлением военно-технических плакатов, пригодилось мое рисование, а по сию пору эта должность на заводе свободна, только я, пенек, соглашался исполнять (имеется ввиду 2002 г. – прим. Э.Е.)…»

«…Холодно, пишу в пальто да пойду спать в нем же. Слава Богу, животных у меня нет никаких, не маются со мной. А сам я как-нибудь проживу. Работа за кусок хлеба вынужденная – заводы стоят, не сидеть же без всякого дела… С животными я быстро договариваюсь, с людьми не всегда. У животных душа без темноты. А люди сплошь завистливы, злопамятны, неблагодарны…».

 «…Постоянной работы у меня пока нет. Работаю по случаю у соседей, сейчас перестилаю пол соседке. Заводы еле дышат, с зарплатой тяжко. Да мне пенсии хватает, я не пью. Лет уж 10 тому, мама еще жива была, искал я здесь (в Каслях – прим. Э.Е.) работу, все обошел – везде ноль: радиозавод стоял, на машзаводе – без зарплаты, в профтехучилище надо пить со всеми, хлебозавод работал с заиканием – не принимали… И вот иду я в тоске за городом в тюрьму. День светлый, тепло. Навстречу мне дед на велосипеде, борода в стороны. «Остановись, отец! Я верно иду?» – киваю в сторону колонии. Дед остановился и говорит: «Правильную дорогу выбрал, сынок! Пойдешь по ней, обязательно в тюрьму попадешь!…» Дед с юмором оказался. «Ну, спасибо, отец!» И мы расстались. Записали меня там воспитателем, да я раньше устроился в ДК: плотник, столяр, слесарь, художник, разнорабочий – все вместе. Года два я там работал, схоронил брата и маму. Надо было возвращаться. Брату было 33 года, маме 76 лет. Отцу тоже 76, после инсульта он маялся еще четыре года, стал уже вставать и ходить, да сломал ногу. Уколы, уколы, врач ошибся в дозе – смерть. Брат Иван хотел начать судебное следствие, но я ему сказал: «Отца не воскресишь, а будет еще горе, в другой семье. Зачем?» Злость мстительна, жестока и бессмысленна. Надо вовремя останавливаться…».

«… С завода я был уволен в связи с уходом на пенсию, таково было тихое указание директора. Пенсионеры остались только в цехах – некому работать. Из ОКБ уволили всех пенсионеров…».

«… Пару слов о моих рисунках. Свои способности в них оцениваю скромно, хотя рисую постоянно, иначе глазомер теряется. Вам (Н.А. Гряколовой - нашей классной) рисую, чтобы не было от писем зеленой тоски. В газеты и журналы отсылать не пробовал – мой уровень не тот, а юмор новых русских мне не подходит цветом – вульгарной серостью. Для иллюстраций военной техники на своем заводе моих работ было достаточно, армия принимала. Да ведь для печати нужен бронебойный талант по смыслу и по графике, а это уже профессия. Как военный иллюстратор я подготовлен, а как гражданский юморист – мало пригоден. Когда-то художник-профессионал обещал мне содействие в приеме в Союз художников, но я должен был изображать вождей брежневских времен и Ленина непрерывно. На этом мы и разошлись… Профессиональной подготовки не имею, интуитивно работаю. И однажды это мне стоило целой ночи работы – исправления. В те годы на праздничных демонстрациях было принято каждому коллективу иметь свою эмблему и нести или везти ее перед колонной. Для нашего отдела поручили это мне (в отделе 2000 человек), быстро согласовал эскиз с шефом и парткомом – барельеф 2х3 м., в его составе был человек с книгой. Все детали изготовил, подогнал друг к другу, а гляжу – мой красавец на эмблеме ухмыляется! Шеф говорит: «О’кей, сойдет!» А мне не нравится. Взял голову с собой, дома доведу. Я с ним так и этак, а он, змей, злорадно ухмыляется. Всю ночь я ему портрет правил и к утру едва успел довести его до морально ненаказуемого состояния. Сдал. По сию пору он жив на эмблеме. Вот так необразованная интуиция вышла мне боком… ».

«…Кроме рисования режу еще по дереву, пенопласту и это оказалось однажды нужным. В городе был объявлен конкурс для зачисления в студию кукольных мудьтфильмов в телекомитете. В Свердловске тогда было 1,5 млн. жителей, тьма художников. Думаю – я-то кто? Дилетант! А потом – где наша не пропадала! Сдал рисунки на целлофане нитрокраской, от бумаги выгодно отличаются цветом, написал о резьбе, написал самодельный сценарий к фильму «Курочка-ряба» и отправил на конкурс.

Месяца через 3 объявили в газете – собраться участникам. Собралось человек 100-120 при общем участвовавших 300. Отобрано было 10-15 лучших работ, мы осмотрели, ждем. Председатель конкурса Андрей Алексеевич Аляшев, художник, режиссер-постановщик объявляет: «...по мнению комиссии победителем конкурса объявляется А. С. Швецов. Встаньте и подойдите!». Я принес с собой куклу – манекен офицера с завода (тогда мы разрабатывали заказ и делали в масштабе 1:15 модель будущей техники вместе с экипажем в виде кукол-манекенов для определения эргономики), комиссия засмеялась, взглянув на мою куклу. Все размеры куклы-офицера я сделал в масштабе 1:15 по справочнику физических данных офицера ПВО СССР, а лицо взял моего начальника сектора на заводе. Наша модель (снимок) ушла в ГРАУ (Главное ракетно-артиллерийское управление) на утверждение и снимок дошел до Гречко – министра обороны (наша аппаратура была предназначена для вооружения от дивизиона до фронта). Как мне сказали потом офицеры, Гречко одобрил все в нашей модели, кроме лица этого офицера, он у нас изображал начальника штаба в звании майор…полковник. «Кто делал голову?» – спросил Гречко, одобрив все остальное. – «Какой-то Швецов. Он и остальное делал», – был ответ. Гречко сказал: «Остальное пусть делает. А голову офицера делать запретить! Позор, понимаешь…». Это помнят до сих пор. На заводе два года назад мне напомнили со смехом. «Откуда взял этого Аполлона? » – спросил меня шеф. Кукла имела еще живот тыквой и замечательно кривые ноги, на которых я устроил джунгли из шерсти.

А. А. Аляшев, председатель конкурса, немедля зачислил меня в свой штат и предложил уволиться с работы. С месяц вечерами я занимался у него куклой, изношенной в пыль на съемках, восстановил ее, научил говорить – она была немая и сдал ему на съемку телевизионной заставки в передаче «Для вас, малыши». Передача держалась на экране лет 15, моя кукла была доктором…».

Зная, что я рисую, мой зять пытался соблазнить меня на изготовление фальшивых денег.

Я послал его не так далеко, но надежно. А жена просила меня подделать диплом для ее подруги. Я почуял уголовку, отказался от больших денег и был прав – это была милицейская провокация против меня через мою жену. Из Свердловска расходился поток поддельных дипломов и проверяли всех поголовно. Мои ребята узнали об этом и подтвердили мое чутье. Рисовать – хорошо, а становиться через это преступником – не по мне. Это свое ремесло я всегда согласовывал с УК. Так надо…»

«…Дом на ул. Луначарского, 242 – деревянный, на 3 окна, 6 м. на 12 м., под железной крышей. Еще студентом я помогал деньгами, стал работать – дело пошло быстрее и году в 1968 мы его поставили с отцом и подросшими детьми, а, приезжая, я уходил в землянку и праздновал переезд в слезах. Но живя и там, и в новом доме, мы чаще всего смеялись – толку в тоске нет. Выкопали с отцом колодец во дворе, обложили камнем – сделать, так навечно.

Печи – голландку и русскую – сложили сами. Отец столько в них задвижек устроил, что сам забыл, сколько. Перед переездом мы их решили протопить, из русской печи повалил дым, на дворе зима и ночь. Отец послал меня на крышу к трубе нюхать дым, есть ли тяга… И вот представьте, Нина Алексеевна, ночью, в мороз, при луне и звездах я нюхаю трубу! Каслинская парфюмерия на отцовский лад… Дыма не было, духов «Шанель № 5» я тоже не унюхал, захожу в дом. Отец терялся в догадках. «Проверь свои заслонки», – говорю ему. Ну дела – одну из своих заслонок он забыл открыть, открыли – и тяга со свистом. Господи! Посмеялись да въехали в дом…».

Последний раз мы виделись в июле 2002 г. на 45-летии окончания школы. Эти встречи у нас проходят раз в 5 лет. Мы были рады видеть его и радость была обоюдной. Поговорить подробно не удалось, но договорились писать друг другу. Переписка оборвалась с его смертью и теперь, понимаешь, как много было упущено времени, чтобы узнать о школьных друзьях побольше. Ведь у все-го нашего поколения 40-х гг. жизнь складывалась трудно и сложно, война уносила родителей, братьев, была нехватка нормального питания, очереди с карточками за скудными продуктами, и радость школьного общения, любования уральской природой, знанием истории России и Урала, и многое другое, чего лишены были последующие поколения. И это хорошо, что им не приходится проходить через все то, что прошли мы.

Очень хочется надеяться на то, что воспоминания о своей жизни Александра Сергеевича Швецова, для нас просто Саши Швецова, помогут понять читателям, историкам и нашим потомкам то, как и чем жило наше поколение, и ценить имеющиеся у них возможности сегодняшнего дня и того будущего, которое хотели бы мы видеть для наших детей, внуков и правнуков.